Навигация
Авторизация
Логин

Пароль



Вы не зарегистрированы?
Нажмите здесь для регистрации.

Забыли пароль?
Запросите новый здесь.
Предъявление прав на идентичность

Предъявление прав на идентичность предполагает защиту леги­тимности коллективных верований и обычаев без признаков дискри­минации или преследования. И все же, что именно определяет идентичность валлийца или, например, австралийца? Определяет ли валлийца общий язык, если только приблизительно 20% всех про­живающих в Уэльсе говорят на нем? Может быть, преданность делу возрождения валлийской культуры подталкивает не говорящих на валлийском к самоопределению в качестве валлийца? Кто есть «мы» в Уэльсе? А что определяет идентичность австралийца? Некоторые австралийцы хотят дистанцироваться от британцев, заявляя о своей австралийской идентичности. Другие заявляют, что они истинные австралийцы (Pettman, 1992). Можно предположить, что определе­ние идентичности происходит по разделу «мы» и «они» (Hall, 1993; Curthoys, 1993; Brah, 1993; Bhavani, 1993). Но, как утверждает Спайк Питерсон (Peterson, 1993), новым и животрепещущим вопросом является вопрос «Кто мы такие?».

По ее мнению, в настоящее время больше нельзя полагаться на традиционные разграничители при определении «кто есть мы»; эти традиционные категории больше не самоочевидны, они основывают­ся на принципе «исключения»: мы против них; инсайдеры против аутсайдеров; граждане страны против иностранцев. Такая диффе­ренциация приходит в противоречие с современными требованиями к совместимости идентичностей и к глобальной кооперации (Pe­terson, 1993. Р. 2). Бесспорно, «противопоставляющий» принцип восприятия идентичности замыкает нас в круг анархической меж­дународной системы, раздираемой неизбежным и бесконечным конфликтом между требованиями национальной идентичности и требованиями солидарности и политического сосуществования, вы­двигаемыми глобальными сообществами. Можем ли мы мириться с продолжением победного шествия частных национальных идентич­ностей, теснящих другие субнациональные и транснациональные идентичности? (Р. 11).

Питерсон инициирует и другие, более глубокие вопросы по поводу идентичности и действительной сути международных отно­шений. Недостаточно ограничиваться анализом противоречия (оче­видно, неразрешимого) между национальной и государственной идентичностью, с одной стороны, и широко осознаваемой необхо­димостью глобального сообщества — с другой. Или утверждать, что идентичность есть заданный и постоянный феномен (Peterson, 1993. Р. 3). Или говорить, что мы имеем унитарную, а не множественную идентичность. Возможно, интуитивно мы полагаем, что право заяв­лять о своей идентичности — это естественный, универсальный

196

феномен. Иметь право на свою землю, язык или культуру — оче­видно, почти инстинктивное желание любого из нас. Особенно сильно у большинства людей чувство национальной идентичности. Вспомните о футбольных матчах и других крупных спортивных соревнованиях. Пресса освещала футбольный матч между палестин­ской командой и французами, состоявшийся сразу после мирных переговоров Израиля и ООП в 1993 г. Журналисты, увидев палес­тинских болельщиков (в своем большинстве, мужчин), с энтузиазмом размахивающих своими флагами, приняли это за свидетельство новой легитимной национальной идентичности. Даже вопрос, где проводить будущие Олимпийские игры, потенциально может раз­жечь пламя национальной гордости и чувства идентичности, сопри­частности. Но нам надо с осторожностью относиться ко всему, что кажется естественным или «неизбежным». Очень многие вещи, которые мы приняли за таковые, оказывались результатом намерен­ного расчета. Вспомним о политике западных правительств, не допускающей «цветных» к высшим военным и университетским постам, к важным позициям в службах госбезопасности или в элитные клубы. Официальные заявления по поводу якобы «нор­мальной» роли женщин в обществе или «нормальной ситуации» с расовой принадлежностью обычно подкрепляются ссылками на ес­тественность и неизбежность такого положения, что, по сути, за­щищает авторов от критики (Harding, 1993).

Яндекс.Метрика